|
molchun
|
 |
« : 10 Августа 2009, 18:58:43 » |
|
У Клиффорда Саймака добродушная фантастика. Вселенная как милая деревенская околица. Читаею его и все время поправляю себя - начала так, значит в конце будет ужас-ужас такой то, ах нет, это же Саймак, у него ужас-ужаса не бывает.
Если стремится к точности, то ужас-ужас бывает и у этого писателя. Но оформлен он все равно как то по простому, без нагнетания.
Пример один и тот же сюжет у Саймака и у оптимистичных писателей Стругацких:
"- Машина для мгновенного перемещения материи, телепортатор - называй
как хочешь, - ответил Абрахам. - Вывод, конечно, сделан не на основании
чего-то в самой машине, но из всех обстоятельств дела. Посмотри на этот
амбар. В нем ни одного лодара. Лодары куда-то исчезли. Этот твой друг,
любитель есть на свежем воздухе...
- Они называют себя "Галактические предприятия", - сказал Шеридан. -
Только что прибыл курьер. Говорит, те предлагают "Центральной торговле"
лекарство, сделанное из лодаров.
- И теперь "Центральная торговля", - подхватил Абрахам, - вконец
расстроенная и понесшая огромный материальный ущерб, свалит вину на нас,
ссылаясь на то, что мы не поставили ей ни единого лодара.
- В этом я не сомневаюсь, - сказал Шеридан. - Все зависит от того,
сможем мы разыскать наших местных друзей или нет.
- По-моему, надежды на это никакой, - сказал Гидеон. - Разведка
показала, что деревни опустели на всей планете. Как ты думаешь, не могли
они смыться через эти машины? Если машины транспортируют лодары, то могут
транспортировать и людей.
- Может быть, все, что начинается с буквы "л"? - попытался сострить
Лемуэль...
Быть может, - сказал он гарсонианину, - ты ответишь на один вопрос.
Куда ушел твой народ?
- Туда, - сказал старик, приподняв слабую руку и показав на машину. -
Туда, и оттуда они ушли так же, как ушел урожай, который мы собрали.
...
- Что они дали вам взамен? - спросил Шеридан снова.
- Планету, - наконец ответил гарсонианин.
- Но у вас была планета!
- Это была другая, - еле слышно прошептал гарсонианин. - Планета
бессмертия. Тот, кто попадет туда, никогда не умрет."
Торговля в рассрочку, 1959 год.
" Я гляжу под ноги и ничего не вижу. Зато до меня вдруг доходит, что под
подошвами уже не асфальт, а что-то мягкое, пружинящее, склизкое, словно
толстый мокрый ковер. Я приседаю на корточки.
-- Можешь включить свой прожектор, -- ворчит Щекн.
Но я уже и без всякого прожектора вижу, что асфальт здесь почти
сплошняком покрыт довольно толстой неаппетитной коркой, какой-то
спрессованной влажной массой, обильно проросшей разноцветной плесенью. Я
вытаскиваю нож, поддеваю пласт этой корки -- от заплесневелой массы
отдирается не то тряпочка, не то обрывок ремешка, а под ремешком этим мутной
зеленью проглядывает что-то округлое (пуговица? Пряжка?) И медленно
распрямляются какие-то то ли проволочки, то ли пружинки...
-- Они все здесь шли... -- говорит Щекн со странной интонацией.
Я поднимаюсь и иду дальше, ступая по мягкому и скользкому. Я пытаюсь
укротить свое воображение, но теперь у меня это не получается. Все они шли
здесь, вот этой же дорогой, побросав свои ненужные большие легковушки и
фургоны, сотни тысяч и миллионы вливались с проспекта на эту площадь,
обтекая броневик с грозно и бессильно уставленными пулеметами, шли, роняя то
немногое, что пытались унести с собой, спотыкались и роняли, может быть,
даже падали сами и тогда уже не могли подняться, и все, что падало,
втаптывалось, втаптывалось и втаптывалось миллионами ног. И почему-то
казалось, что все это происходило ночью -- человеческая каша была озарена
мертвенным неверным светом, и стояла тишина, как во сне...
-- Яма... -- говорит Щекн.
Я включил прожектор. Никакой ямы нет. Насколько хватает луч, ровная
гладкая площадь светится бесчисленными тусклыми огоньками люминесцирующей
плесени, а в двух шагах впереди влажно чернеет большой, примерно двадцать на
сорок, прямоугольник гладкого голого асфальта. Он словно аккуратно вырезан в
этом проплесневелом мерцающем ковре.
-- Ступеньки! -- говорит Щекн как бы с отчаянием. -- дырчатые! Глубоко!
Не вижу...
У меня мурашки ползут по коже: я никогда еще не слыхал, чтобы Щекн
говорил таким странным голосом. Не глядя, я опускаю руку, и пальцы мои
ложатся на большую лобастую голову, и я ощущаю нервное подрагивание
треугольного уха. Бесстрашный Щекн испуган. Бесстрашный Щекн прижимается к
моей ноге совершенно так же, как его предки прижимались к ногам своих
хозяев, учуяв за порогом пещеры незнакомое и опасное...
-- Дна нет... -- говорит он с отчаянием. -- я не умею понять. Всегда
бывает дно. Они все ушли туда, а дна нет, и никто не вернулся... Мы должны
туда идти?
Я опускаюсь на корточки и обнимаю его за шею.
-- Я не вижу здесь ямы, -- говорю я на языке голованов. -- я вижу
только ровный прямоугольник асфальта.
Щекн тяжело дышит. Все мускулы его напряжены, и он все теснее
прижимается ко мне.
-- Ты не можешь видеть, -- говорит он. -- ты не умеешь. Четыре лестницы
с дырчатыми ступенями. Стерты. Блестят. Все глубже и глубже. И никуда. Я не
хочу туда. И не приказывай.
-- Дружище, -- говорю я. -- что это с тобой? Как я могу тебе
приказывать?
-- Не проси, -- говорит он. -- не зови. Не приглашай.
-- Мы сейчас уйдем отсюда. -- говорю я.
-- Да! И быстро!
"
Жук в муравейнике, 1979 год.
|
